Lifanovsky.com

Первый акт – занавес во всю ширь.
Не трогать ружье на стене -
Оно пригодится попозже.

Довольно глупо – я почти забыл о том, что в каком-то номере газеты “Большой театр” должно было оказаться мое интервью. Переписка с моим начальником-наставником-другом-человекомкотромуневсеравночтобудетссайтомбольшоготеатра повергла меня в некоторое удивление – и лишь потом я понял, что интервью таки вышло. Перечитав его в темном предбаннике буфета атриума ГАБТ понял, что ни черта не помню, что говорил, но, в принципе, во всем согласен с человеком, который все это проговаривал пару месяцев назад. Разве что, может быть, сказал бы какие-то вещи порезче… И, одновременно с этим (вероятно, время жизни подтолкнуло), читая, вспомнил, что у Юрия Наумова была одна близкая мне песня. Называлась она “Театр Станиславского”.

Маленький, всеми проклятый гений -
Капля всемирной души -
Идет в этот мир из глуши,
Кинуть в него свои дрожжи.

Сам Наумов, насколько я понимаю, уже сильно отошел от тех песен, которые он писал когда-то. Как я довольно сильно отошел от тех мыслей и идей, которые меня когда-то занимали. Другой вопрос, что прошлое всегда, во-первых, отягощает будущее, а во-вторых, все-таки, не дает до конца забыть о том, зачем ты делаешь все, что делаешь.

Залы веселых столиц
Примут не сразу, но наверняка.

Я очень благодарен Сусанне Бенциановой, которая делала это самое интервью, за то, что она, зная всех, кого она знала, общаясь с теми, с кем она общалась и думая о том, о чем она думает, все же дала мне возможность сказать то, что я хотел сказать, не изменив, в общем, ни слова. Разве что улучшив. В этом смысле я вспомнил Татьяну Алексеевну Гайдамович, которая, будучи той, кем она была, всегда была открыта… Ну, просто открыта… На ссылку правой кнопкой – “Открыть в новом окне” – сами поймете, что я имею в виду.

Вот путь от дурацких “зачем?”
До страшных “почем?”,
Как только войдешь в эти двери.

Трудно вспомнить, сколько всего я переступил прежде, чем научился говорить так, как я говорю сейчас: взвешенно, обдуманно, никого не обижая без причин, но при этом откровенно говоря то, чего не сказать нельзя. К тому же, не думаю, что деньги могут решить все проблемы.

Театр начинается с виселиц -
Не потеряй номерка.
Здесь так трудно выжить, не став самому палачом,
Но в это не хочется верить.

Когда я только уезжал в работать в Мариинский театр из Москвы, мой папа говорил мне: “Боренька, театр – страшное дело. Старайся не говорить ничего просто так…” Только сейчас я начинаю понимать, что он имел в виду. Можно было бы много всего озвучить, учитывая предыдущие цитаты… Но я рад, что в Мариинском театре меня не коснулась почти ни одна из проблем, о которых идет речь, а в Большом театре я оказался, как пел Наумов в другой своей песне, “слишком большим, чтоб ударить” (умники – только не нужно вспоминать следующую строчку, поздно уже!).

Оно, как бы, понятно, что театр в данном случае – парафраза жизни. Но то же сравнение действует и в другую сторону: многие из нас знают, что театр – это и есть жизнь. Кому, короче говоря, что…

Я прошел мимо умных и правильных книг -
Неприметный солдат рок-н-ролла,
Не помышляющий стать офицером.

В отличие от Наумова, я хотел стать офицером всегда. И стал. Другой вопрос – кому что чего стоит. Возможно, я понимаю (и чем дальше – тем лучше), что какие-то вещи мне стоили дешевле, чем другим на моем месте. Но каждый платит ту цену, которую готов заплатить. И расплачивается за это потом тоже по-своему.

Сексуальные революционеры -
Куда мне до них,
Героически павших на баррикадах
Вендиспансеров…

Слова где-то циничные, и в отрыве от контекста сильно отдающие прозой. А если без отрыва – то и правда. Куда мне.

Но я тоже не свят, я жаждал любви,
Да и прочих безумных вещей…

Как-то грустно, потому что и правда было все, а могло быть и больше. Но чем-то приходится жертвовать в пользу чего-то. Я и жертвовал. Чем дольше живу, тем лучше понимаю, что все это было не зря, поскольку, опять-таки причины настоящего и ростки будущего коренятся в прошлом…

Через несколько лет вы услышите крик
И хруст поврежденных хрящей -
Это я в первый раз наступлю
На горло собственной песне.

Уже. Уже никто не слышал – потому что на горло собственной песне каждый наступает в полной тишине, и никто, кроме фигуранта, даже не подозревает, как это дается. А самое мерзкое – только потом сам начинаешь понимать, стоило ли оно вообще того. В моем случае – кажется, да. Только никто от меня не добьется, что значит “моя песня”.

Акт второй – пора становиться большим.
Время разбрасывать камни в огороды собратьев,
Голосу времени вторя.
Я занялся всерьез
Покореньем каких-то вершин,
Не заметив, что уровень неба,
Постепенно спускается
Ниже уровня моря.

Об этом можно было бы поговорить отдельно. Потому что каждый из нас – тех, кто начинал заниматься нашим делом в районе девяностых, знает, каково продолжать делать все это в двухтысячных. Не хочу сказать, что нам сложнее, чем кому-то в другие времена – но все настолько поменялось, что уже и не знаешь, кому верить и что делать. Иногда кажется, что действительно наступил какой-то новый век, в котором другие критерии и другие точки отсчета. Но многим из нас верить в это не хочется – поэтому мы продолжаем делать все так, как нас учили. И думаем, что оно прокатит. Там посмотрим.

Я стал в доску своим
Среди в стельку чужих.
Разменяв идеалы,
Что в юности вынес со стрита.
И, столкнувшись с язвой желудка,
Как с одним из путей спасенья души,
Я решил отсидеться в тиши
И отделаться легким гастритом.

Тут уж каждый решает. И никогда не знаешь, чем удастся отделаться. Все знают, что происходит. Просто некоторые ведут себя так, а некоторые – иначе. И спор никогда не закончится. А самое главное – все решается не раз и навсегда, а на каждом этапе отдельно. И кто-то может быть хорошим всю дорогу, а в итоге окажется никудышным. Или наоборот. Для меня, честно говорю, самое страшное – оказаться никудышным по гамбургскому счету. Я стараюсь, чтобы этого не случилось. Но жизнь – такая штука, что действительно – никогда не знаешь. В том числе не знаешь, кто в итоге станет тебя судить и по каким критериям. Может так оказаться, что критерии вовсе даже не те, по каким ты сверялся всю дорогу.

А что касается третьего акта, то, мне кажется, Наумов писал песню про жизнь. И сам остановился где-то в районе второго акта. Поэтому в песне куплеты про третий акт – самые, на мой вкус, слабые. Просто потому, что о нашем третьем акте не нам говорить. Если первые два проживем, как следует, о третьем найдется, кому сказать…

Я это все писал не для того, чтобы меня кто-то как-то оценивал. Я сам себя могу оценить. Но мне очень хотелось, чтобы кому-то захотелось послушать песню. Она мне сегодня вспомнилась не зря – но я думаю, что слова настолько хорошие, что каждый там что-то для себя найдет.

Юрий Наумов. “Театр Станиславского”.

Еще двести грамм коньяка
До третьего звонка.