Совершенно точно знаю, что нарочно не буду ничего говорить 9 мая. Хотя чем дольше я живу, тем чаще хочется высказаться на эту тему – и тем отчетливее понимаю, что именно в этот момент высказываться не надо. Поскольку высказывание потонет в общем гуле – а этого бы не хотелось. Не потому что ценю свои слова (хотя и это – да), а потому что тема уж больно, как это ни парадоксально, личная для того, чтобы.
Некоторое время назад у меня была возможность периодически общаться с десятилетним человеком. От которого я узнавал различные новые для меня вещи: в частности, меня несколько огорошил тот факт, что нарождающееся поколение, возможно, не будет испытывать того пиетета перед словами “маршал Жуков”, которое, как мне кажется, испытывают все, кто родился примерно в одно время со мной. То есть многие, может быть, и не испытывают, или испытывают, но ограниченно, догадываясь о том, что железная рука Маршала Победы часто бывала, мягко говоря, слишком железной… (Кстати, беспощадная народная молва присвоила клыковскому памятнику Жукову на Манежной площади кличку “Нормалек” – именно за счет жеста рукой). Некоторые, может быть, даже полностью отрицают вообще все – но это как с концертом Чайковского в исполнении Ойстраха: либо эталон, либо нет, но, в любом случае, – точка отсчета. И надо быть Третьяковым, чтобы создать принципиально новое прочтение. А Третьяковых у нас пока что тоже не много.
Так вот, я даже где-то рад, что у меня пока нет ребенка, которому надо будет рассказывать что-то про войну. Вот даже, смотрите, когда мы говорим про войну – мы же точно знаем, о чем речь. Мы имеем в виду именно эту, конкретную, Великую отечественную войну. Хотя с тех пор было уже много войн. Я, вот, в армии не служил, но знаком с людьми, которые… И которые даже… Может быть, я не с теми знаком, но они никогда не говорят “Я воевал”. Даже когда они говорят друг с другом, ограничиваются омонимами вроде “поучаствовал”. “Воевал” – удел тех, кого уже почти нет и скоро совсем не останется. Хотя я, конечно, могу быть не прав – уже не говоря о том, что точно знаю: все солдаты одинаковые…
Снова получилось очень много слов. Лишних. Хотя на самом деле я просто хотел рассказать… Вернее, не рассказать даже, а обозначить как-то… Короче говоря, лично я очень много узнал о войне из песен Высоцкого. У меня, когда я был маленький, был магнитофон, на котором я, когда болел, слушал родительские кассеты. Не уверен, что все, что я там слушал, было политически легально – но родители были не против. В частности, именно тогда я очень много слушал Высоцкого. Блатные песни, кстати, тоже. И много песен – о войне. И так получилось, что, наряду с первой книжкой, которую я прочитал сам (до этого читать ненавидел), “Твои защитники”, песни Высоцкого как-то мне дали понять, что там было такое…
Высоцкий родился так, что не мог принимать участия в той войне – и все же после концертов к нему подходили фронтовики, пытаясь выяснить, не воевал ли он в соседней с ними части. А сам Высоцкий очень трогательно относился к людям, старшим по возрасту. Кстати, насчет стариков. Когда ты маленький, всегда ведь кажется, что все остальные люди намного старше тебя. И мне так казалось. Но у меня когда-то был сосед, Владимир Иванович. Он был танкист, воевал и, как сейчас помню, я держал в руках его медаль “За отвагу”. Мне он тогда почему-то совсем не казался старым – хотя, по всему, должен был бы…
Ну, вот. А из всех песен Высоцкого о войне почему-то до сих пор сильнее всего в память врезалась “Песня о погибшем друге”. Даже не знаю, почему. Вроде бы, она даже не самая сильная из его военных песен. Как он сам говорит “песня о летчике… Вернее, о погибшем друге того человека, который поет эту песню… В спектакле “Звезды для лейтенанта”. Между прочим, уже много позже того, как я узнал эту песню (но раньше того, как появился интернет), я дал себе труд выяснить, что это был за летчик. Оказалось, песня поется от имени дважды Героя Советского союза Николая Скоморохова. О его погибшем друге – Николае Горбунове.
В воздушной битве над Кубанью участвовала, в том числе, известная немецкая воздушная дивизия “Удэт”. Все летчики были кавалерами бриллиантовых крестов, лично награжденные Гитлером – реальные такие асы. (Так я написал сначала, но потом Андрей Ламтюгов в ЖЖ меня поправил – “за всю войну в люфтваффе крест с бриллиантами получили всего то ли 11, то ли 12 человек”. Тем не менее, воевать “Удэт”, судя по всему, умели.) И, вот, двое этих орлов в одном из боев сбили друга Скороходова – Горбунова. Близкого друга. После этого Скороходов начал вылетать на индивидуальную охоту – он запомнил бортовые номера тех летчиков. В результате нашел и сбил обоих. В одном бою. А сам Скороходов прошел всю войну, выжил, стал генерал-полковником.
Есть ряд мыслей, связанных с этой песней, которые возникли у меня еще тогда, когда я ее слушал впервые. Но осознал и понял я эти мысли много позже. И озвучивать их ни к чему. Тем не менее, несмотря на то, что, как мне кажется, Высоцкий не должен быть мне слишком близок – в его стихах (а я, кстати, уверен, что это именно стихи, а не “тексты”) существует ряд настолько понятных мне формулировок, что даже удивительно. Понятных и в личном смысле, и в более общем. В этой песне, например, есть строчка, применимая ко всей жизни в целом: “Жжет нас память и мучает совесть, у кого… у кого она есть”. Особенно, если учитывать контекст.
Как-то лучше хотел про все это рассказать, но почему-то не получилось опять.
Владимир Высоцкий. “Песня о погибшем друге”.
См. также:
Зашла случайно, вдруг захотелось зайти
Хочу сказать об этом совпадении – у меня тоже именно эта песня Высоцкого – одна из самых близких, и тоже с подростковых лет запало… и до сих пор отзывается. Теми же словами. Вообще люблю Высоцкого, и особенно военные песни (еще из любимых “Мы вращаем землю”) – но вот эта, “О погибшем друге”, действительно особенная. И о войне, и о нас.
Преемственности поколений сейчас очень не хватает.
Я, наверное, рада, что мой сын (ему скоро 13) слушает не только Дворжака, но и Высоцкого
Раиса (та, которая работала в каталоге, и еще будет работать, наверное, с осени).