Увидел сегодня массу интересных вещей.

Увидел старую постановку, например, про которую, наконец, понял, что сама по себе старая постановка не гарантирует нас от грандиозных провалов — как не гарантирует и от потрясающих находок.

Увидел человека старше меня, который совершенно не готов следовать теми путями, которыми, по идее, ему сам Бог велел следовать.

Увидел человека, который еще старше того парня в предыдущем абзаце, который сказал мне одновременно удивительную для меня и ожидаемую мной вещь..

Я когда-то смотрел фильм «Грани куба». Детский такой, про скейтеров. Когда его смотрел, тоже был не сильно взрослый. Но навсегда запомнил, как там у одного из главных героев случился кризис, и один из героев второго плана этот кризис смёл всего парой слов. Он был мастером, который делал — вернее, усовершенствовал — им эти скейты. И сказал: «Понимаешь, ведь что делают все они? Они просто отрабатывают на скейте давно заученные фигуры. А что делаешь на скейте ты? Ты самовыражаешься. Творишь. Никто не может повторить за тобой не потому что ты делаешь что-то технически невозможное. Они не могут повторить, потому что они не способны к творчеству».

И вот тот человек, который старше, сегодня сказал: «Когда ты играл, я слышал что-то совершенно новое. И мне так это понравилось..»  А один мой очень старый друг сказал про игру моего коллеги: «Он играет настолько в традициях..»

Странно слышать. Мне казалось, что в традициях играю я. У меня в ушах все эти записи, я общался с этими людьми, я пытался и пытаюсь сделать так, чтобы их имена никогда не канули в Лету.. Но выяснилось, что не я их наследник.

Но, может быть, дело в том, что не нужно наследовать. Или, по крайней мере, не нужно наследовать буквально. Нужно впитать в себя все, что можешь, понять и поверить в то, что было до тебя — и, сделав это, не оглядываться больше.

Не нужно повторять. Нельзя повторять. На каком-то этапе нужно себе запретить. И тогда родится новый эталон. Или ступенька к новому эталону.

Тоже, кстати, хлеб.

Вслух повторял Хиндемита и какие-то соляги, а про себя думал, как хорошо, что сегодня попал на акустическую «Руслана», и вспоминал вчерашнее интервью Юровского. В результате додумался до старого, но, кажется, все еще верного. Любая писанина об опере будет выглядеть беспомощной до тех пор, пока подходить к опере будут, отталкиваясь от, скажем так, эстетических надстроек над ней. Опера — не концептуальная теория, а данность, точнее говоря, как говорил Асафьев — «опыт трансформации эмоций». То есть опера — результат потребности выразить чувство звуком. При этом, развитие действия в ней — чередование этапов накопления эмоций и этапов разряда эмоций. Это, разумеется, относится и к инструментальной музыке, однако, в отличие от последней, корни оперного искусства никогда не лежат только в области чистой эстетики и высокого интеллекта. Что желательно иметь в виду постановщикам, однако об этом же должны помнить и слушатели. Не в последнюю очередь, наверное, те, которые впоследствии выпускают газетные материалы.

Мерзляк

Один коммент на Фейсбуке помог вспомнить, как мы когда-то, в начале 90-х, ходили на фестиваль памяти Олега Кагана. Это был совершенно другой фестиваль. Не такой, как сейчас. И мы были совершенно другими. Я со своим приятелем сидел на балконе Рахманиновского зала — кто-то осознает что в РЗК есть балкон? Он есть. Мы там записывали. У меня был обалденный диктофон Aiwa с выносным микрофоном, который мой папа привез из Японии — и мы с этого концерта писали, как играет Наталия Григорьевна Гутман. Она не возражала — она даже не знала об этом, хотя видела нас. Но ей было все равно, что ее пишут, а нам было очень важно ее записать. Запись на кассете у меня до сих пор есть. Я ее даже пару раз слушал.

Моя тогдашняя девушка с моим другим тогдашним приятелем сидела в зале. Все вместе мы заранее готовились к тогдашнему концерту. Я по крайней мере точно. Гутман тогда играла две сюиты Баха, Сонату Хиндемита и что-то еще. Прежде чем слушать это в живую, я слушал все это в чьей-то записи.

Концерты фестиваля Кагана они тогда начинали в 9 вечера. Было очень прогрессивно. И не очень понятно, зачем. Нам было лет по 15, мы ходили на все концерты в консерватории и, например, девушку мою нужно было отпрашивать у родителей. Потому что они реально не верили, что она в это время собирается на концерт классической музыки. Я тогда сравнительно успешно что-то зарабатывал, проводил ее потом домой и вернулся к себе на такси. Мои родители, кажется, тоже довольно скептически к этому всему отнеслись. А мы слушали Гутман и были в восторге. Она тогда была единственная.

Да и сейчас, если подумать, тоже другой такой нет.

Потом случалось много всего другого. Собственно, если зайти на музыкальные хроники ММВ, можно даже почитать, что было потом. Концерты стоили что-то вроде 50,000 рублей за один билет, и я совершенно не представляю, что это значит в пересчете на современные деньги. Похоже, это было очень дорого, но мы на эти концерты проникали за бесплатно — один черт знает, чего нам это стоило.

А время шло, и мало-помалу мы начали больше играть сами, чем ходить на чужие концерты. Одна моя очень близкая знакомая, уже живучи в Германии, написала мне под конец августа 2011 — «нам 20 лет». Это значит — мы познакомились и начали дружить 20 лет назад.

Много это или мало — кто ж это знает. Вроде, много. Хотя, уже испытав что-то и прожив какое-то время, мне кажется, что это не то, чтобы очень много. Через 9 лет после нашего всехнего знакомства я написал пророческий текст, взяв в качестве заглавия известный тогда рекламный мем. Пророческим в нем оказалось лишь то, что встречи в забегаловках аэропортов могут быть вполне реальным, но очень нежеланным событием. Мы все же предпочитаем встречи в более комфортной обстановке. Скажем — до сих пор — у меня дома.

И чем дальше, тем больше мы любим встречаться. Мне иногда кажется, что чем дальше, тем больше мы это любим делать на сцене. Слова условны, а музыка вечна, извините. Встретившись в кафе, слишком просто наврать. На сцене врать нас не приучили, и мы до сих пор, вроде, пытаемся там быть искренними. Хотя бы там. Обменявшись парой слов после концерта и парой взглядов, которые иногда значат больше, чем слова, мы разбегаемся. А взгляды сохраняем. И, наверное, бережем.

Не остается ни воспоминаний, ни слов, ни даже чувств. Все слишком быстро, слишком мельком и слишком зря. Даже воспоминания притупились. А взгляды остаются. Как ощущения каких-то очень странных и давних штук.

Я, например, сегодня после спектакля сидел в курилке с Игорем Дроновым. Играл в Большом театре какой-то спектакль. А он его дирижировал. И только взгляды помогают нам с ним вспомнить о том, что, вообще-то, 20 с лишним лет назад мы где-то там ставили «Орфей» Глюка. Только взгляды.

Но я знаю, что оба мы помним. Как помнят еще человек 50, которые это делали тогда. Что может заставить нас забыть?

Наш самый веселый на этой планете ансамбль.

Одиннадцатый месяц сезона никак не располагает к размышлениям. Разве что, к размышлениям об отпуске. Тем не менее, приходится дорабатывать последние дни, а заодно и оперативно закрывать все долги за сезон.

Но на то и нужны хорошие продюсеры, чтобы провоцировать свершения. Вот, скажем, Александр Карманов, известный некоторым по Антрепризе МСМ, а многим — по издательству Классика XXI, изобрел новый литературный проект, в котором собирается задавать ряду людей вопросы, на которые они будут развернуто отвечать. Мне, естественно, достался интернет, хотя я давно уже понял сам и время от времени пытаюсь донести до других, что интернет – это не какой-то отдельный, особенный мир. Сегодня интернет – это то, что случается, когда мы включаем компьютер и запускаем на нем определенные программы. Важнее всего, что и зачем в этот момент думаем и делаем мы сами, то есть интернет — это мы и есть. А также все те, кто вокруг нас находится.

Тем не менее, существуют, конечно, некие специфические вещи, связанные с интернетом и музыкой, которые может быть интересно обсудить. Я, кстати, если все пойдет по плану, планирую из этого разговора сделать трансляцию наподобие той, что мы год назад делали под названием 2222. Вероятно, это произойдет 18 числа, в понедельник, но обещать не могу. В любом случае, у меня уже практически сформулировались те вещи, которые точно хотелось бы сказать. Но было бы интересно спросить у тех, кому интересно ответить — вдруг я забыл что-нибудь.

Вопросов, в общем-то, не много, зато они фундаментальные.

1. Основные вехи развития музыкального интернета?
2. Каких важных вещей в музыкальном интернете не хватает?
3. Чего вы ждали от музыкального интернета в девяностых или в начале нулевых, и оправдались  ли ваши ожидания?
4. Изменилась ли роль любителей музыки с появлением интернета и какую роль эти люди станут играть в будущем?
5. Насколько важен интернет в качестве музыкально-образовательной среды и есть ли какие-то подвижки по сравнению с доинтернетной эпохой?

Если у кого случится настроение — комментируйте, прочту с большим интересом.

9 лет назад во время обсуждения XII Конкурса имени Чайковского (после которого, собственно, и возник форум «Классика») ряд музыкантов (в их числе был, например, пианист Михаил Лидский) всерьез озадачился вопросом: насколько серьезно производители роялей могут влиять на распределение премий на конкурсе?

Возникла развернутая дискуссия, провели даже небольшое голосование по этому поводу, но в целом так ни к чему и не пришли. Честно говоря, тогда я, скорее, считал, что такого влияния быть не может либо оно ничтожно. Со временем, правда, точку зрения поменял, тем более, что выяснилось, что сделано там все намного тоньше, чем я мог себе представить в 2002 году. А буквально на днях, рассматривая сайт с видео от Мариинского театра (по образу и подобию которого, судя по всему, будет сделан и сайт трансляций XIV Конкурса имени Чайковского), наткнулся на цитату от Валерия Гергиева годичной давности, которая, считай, подтвердила все обвинения Лидского и поставила окончательную точку в том давнишнем разговоре.

Вот так и уходит со временем вера в людей.

Сегодня мне позвонила Маша Холкина из оргкомитета XIV Конкурса имени Чайковского по вполне бытовому и, я бы даже сказал, житейскому вопросу: выяснить, не смогу ли я написать что-нибудь в блог конкурса по поводу выступлений виолончелистов. Я, к сожалению, не смогу, поскольку, во-первых, понятия не имею, что будет происходить в театре и смогу ли вообще придти на прослушивания, а во-вторых, подозреваю, что мне вполне хватит чтива и писанины, которая случится во время конкурса на форуме «Классика». Все это я изложил Маше и встретил полное понимание.

А сразу по окончании разговора вспомнилось письмо, которое я получил почти ровно 13 лет назад. Многим о нем рассказывал, но не помню, выкладывал ли когда-нибудь.

Думаю, сейчас оно представляет собой просто забавный исторический артефакт. Сегодня, когда общее количество доменов, зарегистрированных ради того или иного из прошедших за это время конкурсов имени Чайковского того и гляди перевалит за десяток, интернет-трансляция по подробности освещения конкурсных событий приблизится к Дому-2, а менеджеры оргкомитета всерьез озабочены поисками авторов для блогов, уже трудно себе представить, что когда-то Конкурс имени Чайковского «не планировал размещать оперативную информацию» не только «до конкурса», но, если говорить откровенно, и во время него тоже. И если б не два с половиной тогдашних студента МГК, у XI Конкурса имени Чайковского не было бы никакого сайта, даже неофициального. А так, хоть и «пиратским» способом, но появился. В 1998 году, на год раньше, чем у Конкурса Королевы Елизаветы, кстати.

Как мир-то поменялся, однако.

Напомнили, что сегодня родился Дягилев. Человек, опередивший свое время и сделавший для развития искусства столько, что, видимо, и до сих пор не все можно справедливо оценить. Это при том, что сколько его при жизни ни хвалили — нет-нет да проскальзывали попытки оправдать тот факт, что сам он, собственно, ничего такого и не делает. Это уже лет через 70 выяснилось, что продюсер, куратор и создатель концепции играет в художественном проекте по крайней мере такую же важную роль, как и, собственно, художник.

Сам Дягилев, отвечая на вопрос, кем он является в собственной труппе, говорил: «Я ответственный за освещение». И не врал, поскольку, говорят, действительно был очень хорошим осветителем — редкая профессия в то время.

Хотя главным его талантом было умение выбрать людей и объединить их общей целью. Вероятно, он знал об этом с молодости: «Я, во-первых, большой шарлатан, хотя и с блеском, во-вторых, большой шармер, в-третьих, большой нахал, в-четвертых, человек с большим количеством логики и малым количеством принципов и, в-пятых, кажется, бездарность. Впрочем, я, кажется, нашел мое настоящее призвание — меценатство». Так в 1895 году пишет о себе в письме мачехе Сергей Дягилев. Ему 23 года, он студент юридического факультета Санкт-Петербургского университета и консерватории, где учится у самого Николая Римского-Корсакова. Кроме того, Дягилев увлекается живописью, театром и коллекционированием книг. Его карьера, как величайшего продюсера XX века, начнется через 11 лет.

OpenSpace.Ru опубликовали интервью с генеральным директором Московской филармонии Еленой Зубаревой. Те соображения, которые озвучивает в нем Елена Сергеевна, не стали откровением для профессионалов, а любители вряд ли обратят внимание на ряд «звоночков», которые в этом интервью содержатся. Хотя восхитить способно уже то, что генеральный директор крупнейшей концертной организации в стране запросто расписывается в том, что организация под его руководством настолько не способна продавать собственные концерты и вообще как-то влиять на собственную деятельность, что в результате не собирается платить гонорары своим артистам.

Впрочем, считает г-жа Зубарева, «потеря гонорара от одного концерта в год погоду в бюджете исполнителя не сделает». При этом, как я понимаю, речь вряд ли идет о столпах российского музыкального искусства, наподобие Мацуева или Горенштейна. Вероятнее всего, бесплатно будут играть молодые или числящиеся молодыми исполнители, у которых не хватает сил ни на то, чтобы окончательно поссориться с филармонией, ни на то, чтобы хоть раз самостоятельно организовать собственный концерт.

Хотя последнее выглядело бы вполне логично: мы знаем о достаточном количестве залов в Москве, которые готовы сдаваться за более или менее вменяемые деньги, а то и просто за долю в сборе (пусть это и будет доля на уровне 50%).

Это при том, что филармония не перестанет продавать билеты на свои концерты: просто весь сбор за концерт она спокойно положит себе в карман, теперь уже даже не напрягаясь для того, чтобы через месяц-два отстегнуть начинающему дарованию 4-5 тысяч с барского плеча. И совершенно не расстроится из-за того, что сбор не покрыл декларируемые 92,000 рублей за аренду Малого зала консерватории: государство-то деньги все равно спускает. Да, меньше, чем раньше — это минус. Но ведь и делать что-то самостоятельно никто как не заставлял, так и не заставляет. Это плюс.

В целом, от этого интервью у меня остается примерно такое же пакостное ощущение, как от личной беседы почти со всеми российскими музыкальными управленцами нынешнего времени. Слова, сквозь которые сквозит почти не скрываемое презрение ко всем, кто до сих пор не нашел способа заработать иначе, чем собственной профессией.

Живем от одного случайного дня к другому случайному дню.  Вспоминая при этом о людях, которые все делали на века. И пытаясь равняться именно по ним.

Таких людей, к счастью, было много, но близкими для каждого из нас стали лишь немногие. Кому везло — общались. Счастье — если имели возможность видеть каждый день.

Я уже говорил когда-то, что некоторые вещи представляются мне слишком важными для того, чтобы их как-то фиксировать или нарочно облекать в слова. Сегодня, к примеру, один из коллег рассказал мне новую забавную историю о папе, которую я не слышал. Ее фиксировать точно не стоит — хотя не запомниться она не может. Какие-то более важные вещи.. Их тоже почему-то до сих пор хочется оставить при себе. А там уж посмотрим.

Прошло 9 лет. Кажется, что не может быть, чтоб так много. Кстати, из разряда совпадений: 28 марта 2011 года в концертном зале им. Чайковского пройдет, в общем-то, знаковый концерт оркестра Большого театра.

28 марта 2002 не стало Игоря Лифановского.

21 февраля и 7 марта в рамках фестиваля «Вера, Надежда, Любовь» в культурном центре им. П.И.Чайковского состоятся два концерта. Все исполнители — солисты оркестра Большого театра, и я очень горжусь тем, что работаю вместе с музыкантами такого класса.

21 февраля в программе «Музыка французских композиторов» — Франсе, Сен-Санс, Дивьен. Хотя честно могу сказать, что изначально мы с Андреем Рудометкиным просто загорелись идеей сыграть секстет и октет Франсе. Музыка настолько же хорошая и легкая для восприятия, насколько сложная для исполнения. Возможно, поэтому ее играют не так часто, как она того заслуживает.

А 7 марта в концерте, который очень свежо и изобретательно назван «Два мастера — два мира«, мы с Верой Васильевной Часовенной снова сыграем «Песни странствующего подмастерья» Малера — Полторацкого (чтобы представить, как это звучит, можно послушать запись, сделанную в октябре 2009), а кроме того — фортепианный квартет Малера и фортепианный квинтет Шостаковича. Вера Васильевна — выдающийся музыкант, играть с ней — огромное счастье. Ну, а Малера с Шостаковичем, надеюсь, представлять дополнительно никому не нужно.

Одним словом — не хотелось бы, чтобы кто-то пропустил оба этих концерта. Я всерьез думаю, что они будут отличными.