Мерзляк
Один коммент на Фейсбуке помог вспомнить, как мы когда-то, в начале 90-х, ходили на фестиваль памяти Олега Кагана. Это был совершенно другой фестиваль. Не такой, как сейчас. И мы были совершенно другими. Я со своим приятелем сидел на балконе Рахманиновского зала — кто-то осознает что в РЗК есть балкон? Он есть. Мы там записывали. У меня был обалденный диктофон Aiwa с выносным микрофоном, который мой папа привез из Японии — и мы с этого концерта писали, как играет Наталия Григорьевна Гутман. Она не возражала — она даже не знала об этом, хотя видела нас. Но ей было все равно, что ее пишут, а нам было очень важно ее записать. Запись на кассете у меня до сих пор есть. Я ее даже пару раз слушал.
Моя тогдашняя девушка с моим другим тогдашним приятелем сидела в зале. Все вместе мы заранее готовились к тогдашнему концерту. Я по крайней мере точно. Гутман тогда играла две сюиты Баха, Сонату Хиндемита и что-то еще. Прежде чем слушать это в живую, я слушал все это в чьей-то записи.
Концерты фестиваля Кагана они тогда начинали в 9 вечера. Было очень прогрессивно. И не очень понятно, зачем. Нам было лет по 15, мы ходили на все концерты в консерватории и, например, девушку мою нужно было отпрашивать у родителей. Потому что они реально не верили, что она в это время собирается на концерт классической музыки. Я тогда сравнительно успешно что-то зарабатывал, проводил ее потом домой и вернулся к себе на такси. Мои родители, кажется, тоже довольно скептически к этому всему отнеслись. А мы слушали Гутман и были в восторге. Она тогда была единственная.
Да и сейчас, если подумать, тоже другой такой нет.
Потом случалось много всего другого. Собственно, если зайти на музыкальные хроники ММВ, можно даже почитать, что было потом. Концерты стоили что-то вроде 50,000 рублей за один билет, и я совершенно не представляю, что это значит в пересчете на современные деньги. Похоже, это было очень дорого, но мы на эти концерты проникали за бесплатно — один черт знает, чего нам это стоило.
А время шло, и мало-помалу мы начали больше играть сами, чем ходить на чужие концерты. Одна моя очень близкая знакомая, уже живучи в Германии, написала мне под конец августа 2011 — «нам 20 лет». Это значит — мы познакомились и начали дружить 20 лет назад.
Много это или мало — кто ж это знает. Вроде, много. Хотя, уже испытав что-то и прожив какое-то время, мне кажется, что это не то, чтобы очень много. Через 9 лет после нашего всехнего знакомства я написал пророческий текст, взяв в качестве заглавия известный тогда рекламный мем. Пророческим в нем оказалось лишь то, что встречи в забегаловках аэропортов могут быть вполне реальным, но очень нежеланным событием. Мы все же предпочитаем встречи в более комфортной обстановке. Скажем — до сих пор — у меня дома.
И чем дальше, тем больше мы любим встречаться. Мне иногда кажется, что чем дальше, тем больше мы это любим делать на сцене. Слова условны, а музыка вечна, извините. Встретившись в кафе, слишком просто наврать. На сцене врать нас не приучили, и мы до сих пор, вроде, пытаемся там быть искренними. Хотя бы там. Обменявшись парой слов после концерта и парой взглядов, которые иногда значат больше, чем слова, мы разбегаемся. А взгляды сохраняем. И, наверное, бережем.
Не остается ни воспоминаний, ни слов, ни даже чувств. Все слишком быстро, слишком мельком и слишком зря. Даже воспоминания притупились. А взгляды остаются. Как ощущения каких-то очень странных и давних штук.
Я, например, сегодня после спектакля сидел в курилке с Игорем Дроновым. Играл в Большом театре какой-то спектакль. А он его дирижировал. И только взгляды помогают нам с ним вспомнить о том, что, вообще-то, 20 с лишним лет назад мы где-то там ставили «Орфей» Глюка. Только взгляды.
Но я знаю, что оба мы помним. Как помнят еще человек 50, которые это делали тогда. Что может заставить нас забыть?
Наш самый веселый на этой планете ансамбль.
Искал, но так и не нашел на форуме «Классика» сообщение, откуда образовалась поранившая душу цитата.
Вслух повторял Хиндемита и какие-то соляги, а про себя думал, как хорошо, что сегодня попал на акустическую «Руслана», и вспоминал вчерашнее интервью Юровского. В результате додумался до старого, но, кажется, все еще верного. Любая писанина об опере будет выглядеть беспомощной до тех пор, пока подходить к опере будут, отталкиваясь от, скажем так, эстетических надстроек над ней. Опера — не концептуальная теория, а данность, точнее говоря, как говорил Асафьев — «опыт трансформации эмоций». То есть опера — результат потребности выразить чувство звуком. При этом, развитие действия в ней — чередование этапов накопления эмоций и этапов разряда эмоций. Это, разумеется, относится и к инструментальной музыке, однако, в отличие от последней, корни оперного искусства никогда не лежат только в области чистой эстетики и высокого интеллекта. Что желательно иметь в виду постановщикам, однако об этом же должны помнить и слушатели. Не в последнюю очередь, наверное, те, которые впоследствии выпускают газетные материалы.
