Still know nothing about me…

Прочитав первую книгу Минаева, «Духless», показалось, что, при соответствующей обработке, она могла бы стать неплохим либретто для современной оперы.

Во всяком случае, для вдумчивого современного композитора интереса в ней, на мой взгляд, не меньше, чем в истории про композиторов-клонов. Так мне кажется.

В конце концов, всем известно, что либретто в опере — дело десятое. С другой стороны, для того, чтобы написать для Шакловитого «Спит стрелецкое гнездо» сегодня, нужно, думаю, не меньше смелости, чем для того, чтобы сказать, что ты, как минимум, читал «Духless». Или смотрел «День выборов».

Прочитав вторую книгу Минаева, «Mediasapiens», хочется выброситься в окно, потому что по этой логике ты лишен чего бы то ни было. О выборе никто не говорит.

Только начав читать «The Телки», хочется выбросить в окно саму книгу, потому что это тот же «Духless», только в другой обработке. Всегда жалко, когда талантливый человек повторяется. Это почти диагноз.

Вспоминается замечательный писатель Ремарк, у которого стоит читать только «Три товарища» и «Черный обелиск», а остальное можно не трогать.

При все при том, оперу «Духless» все еще истошно хочется. Если композитор окажется стоящим, это будет та самая русская опера. Скажите, что я не прав. Хотя Шакловитый тут не не при чем, конечно. Кто не в курсе — скачайте, послушайте, что ли…

Заговорив о «Хованщине», вспомнил, что когда-то писал о ней уже. Пускай мысли в определенной степени сумбурные, но повторить не грех.

Оркестровка Шостаковича сделана здорово, даже несмотря на некоторый перегибы в смысле баланса (что идет, насколько я понимаю, от первоначальных целей, касающихся кино, которые преследовал Д.Д. в своей работе). Однако, стоит все-таки отдать должное Римскому — замысел Мусоргского он реставрировал очень красиво, а главное, идея его совершенно ничего не потеряла ни по причине своей незаконченности, ни вследствие реставрации таким титаном, как Римский-Корсаков.

Хованщина задумана, как сценическое воплощение смуты в Московском государстве конца XVII века. Если так, то число картин тут большой роли уже не играет. Сюжет оперы — скорее ряд почти случайных событий, чем цепь связанных между собой определенным образом фактов.

Это, кстати, интересный момент, потому что значительная часть выдающихся русских опер никак не может называться событийно насыщенной. «Князь Игорь», «Майская ночь», «Китеж» — что же это за сюжеты? Я уж не говорю о глинковском «Руслане»…

И действительно, с точки зрения динамики сценического действия эти оперы выглядят статичными. Во многом поэтому многие считают их «несценичными».

С другой стороны, отчаянная искренность характеров и правдивость их эмоций просто требуют сцены! Это же касается и «Млады» (какую шикарную я запись купил недавно, кстати!).

Так вот, «Хованщина». Сюжета, в традиционном понимании этого слова, и не может быть у нее. Как не может быть и внятного завершения. «Приличные» люди, вроде Верди, обычно делают все на глазах у удивленной публики: эта любит того, живет с другим, тот любит эту. А потом пришел лесник… Вот и опера. Сюжет завязывается и развязывается на глазах.

Не всегда, конечно: тот же бедняга Верди и сам, наверное, не помнил наизусть сюжет «Трубадура», а в «Силе судьбы» есть и откровенно подозрительные моменты — вот, что значит творить впопыхах и на заказ Мариинского театра!

Но речь в данном случае идет о принципе построения сюжета. Кто-то из любящих может погибнуть, а может всё, паче чаяния, и кончится хорошо… Но это если речь идет о любовниках. А если о народе и о стране?

Кажется, у Асафьева я когда-то давно вычитал блестящее определение:

«»Хованщина» — проходной двор между двумя людными улицами».

То есть перед нами на сцене мельтешат люди, идущие с одной улицы на другую. Самих улиц мы не видим, но герои иногда останавливаются перед нами для того, чтобы мы посмотрели на то, как они любят, негодуют, ищут веры или гибнут за веру, грабят, насилуют и убивают.

Но самого главного — той силы, которая, собственно, и движет ими всеми — этого мы в опере не видим.

Кстати, демонический вид и рык Шакловитого (во всех без исключения постановках, которые я видел, Шакловитый обязательно показан чуть ли не назгулом каким-то) позволяет ненадолго поверить в то, что, возможно, он-то и является — нет, не самой этой силой — но, во всяком случае, кем-то вроде ее представителя.

Но иллюзия длится недолго: Шакловитый падает на колени и начинает молить Господа о снисхождении для Руси.

Вот если рассматривать оперы в таком ключе, мне кажется, постановка Александрова и Цыбина, возможно, не так плоха, как многие считают. Особенно учитывая то, что им, по их словам, хотелось не только в очередной раз поставить «Хованщину», но и показать, насколько эта опера и до сих пор не потеряла своей актуальности, каким великолепным и страшным зеркалом она может быть, если присмотреться как следует.

Возвращаясь к тому, с чего начал. Неоткуда взяться в «Хованщине» организованности, если исходить только лишь из предпосылок сюжета. Другое дело, что Мусоргский тем и велик, что опера написана о смуте, что само по себе уже достижение. Схваченная им вечная актуальность наших проблем — еще одна его грандиозная заслуга. Но Мусоргский еще и философ.

Не знаю, насколько согласятся со мной учебники музлитературы, давно их не читал, но мне почему-то кажется, что люди, проходящие через «двор» «Хованщины» идут не просто в соответствии с сюжетом их собственных жизней. Вернее..

Кто-то из них стремится к жизни, а кто-то — к смерти. Не то, чтобы они сами стремились — просто некая общая направленность их стремлений провоцирует их на определенные действия.

Скажем, к смерти могут привести как страсть (любовь, ревность), так и вера (фанатизм). Таким образом можно объяснить, почему Марфа и Досифей, такие, вообще-то, разные, в итоге оказываются заодно.

Кстати, ничего не могу с собой сделать: Досифея иначе, как фанатика, демагога и, в конечном итоге, страшного изувера, не вижу. Несимпатичен мне как-то Досифей, и все тут.

С другой стороны, в самом начале из «жизни» (по противопоставлению со смертью) приходит Эмма, которую Марфа спасает. Что, правда, не мешает ей потом увлечь за собой на смерть и отпеть заживо бывшего любовника — князя Андрея.

Потешные, видимо, тоже все-таки из жизни. Подьячий — просто отвратительная марионетка в руках «назгула»-Шакловитого.

Стрельцы — тоже марионетки, только в руках Хованского. Собственно, потешные — те же марионетки в руках Петра.

Потихоньку можно выяснить, что, несмотря на то, что формальные сюжетные связи не так крепки, опера гениальна хотя бы потому, что подобные, на первый взгляд, не слишком очевидные внутренние связи, не могут дать ей развалиться, и формальный сюжет здесь совершенно не при чем.

Пышно говоря, «Хованщина» — это спор жизни и смерти, старого и нового… Тела и духа, можно еще сказать! Почему-то подобное очень любила и любит русская история, в которой очень мало можно найти благополучия и организованности…

Помимо всего прочего, невозможно откреститься и от того, что одной из тем «Хованщины» является и конфликт старых верований и новых чаяний. Вряд ли Мусоргский хотел отождествить себя с какой-то из этих сторон..