Lifanovsky.com

Из Москвы проще уезжать на пару дней или на неделю, чем на месяцы. Я, вот, к примеру, очень хочу уехать отсюда, и знаю, что это удастся сделать буквально через сутки. При этом совершенно не греет мысль о том, что в моем городе я снова появлюсь лишь через месяц, и то на пару дней. Потом уеду в отпуск, потом снова появлюсь на денек, уеду в Мадрид и Швейцарию (о, Боже!), и только потом снова вернусь в Москву, где и поселюсь на некоторое время…

Сколько ни думал, никогда не мог понять, чем прикипаешь к земле, на которой вырос. То ли родителями, то ли друзьями, то ли незавершенными делами… А то и людьми, которым, сколько ни пытался, не смог сказать того, что хотел или собирался. В любом случае, дорога в аэропорт тонким острым лезвием перерезает все, что оставляешь дома – и дает возможность задуматься о том, что впереди.

Никогда не любил поезда – даже в период постоянного мотания между Мск и СПб. Вокзал четко обозначает смысл выражения «долгие проводы – лишние слезы». Аэропорт гуманнее: он позволяет расстаться резко. Даже взмах руки за таможенным контролем – только эпизод: торопят на регистрацию, а потом контроль паспортный – и ты уже за чертой, которая отделяет твое прошлое от твоего же возможного будущего. Поскольку никогда не знаешь, твой ли рейс в этот раз приземлится удачно.

Утром в воскресенье окажусь в аэропорте Хитрово. Надеюсь, мосты над Темзой все так же терпимы к пришельцам. Впервые легально знаю код от комнаты солистов в Ковент-Гардене, впервые пойму, настолько ли высоки эти подставки, как казалось когда-то. И впервые Стренд не пригласит в бар после одиннадцати. Впрочем, нам ли не знать, что такое жизнь. Встречаться готов, в основном, ночами, поскольку расписание – кромешный ужас, к сожалению.

Телефон обычный, интернет будет.

«За смыслами всех страниц, за пределами всех границ – я буду играть и выживать…»
«Городская культура» – «Из Города».

Совершенно точно знаю, что нарочно не буду ничего говорить 9 мая. Хотя чем дольше я живу, тем чаще хочется высказаться на эту тему – и тем отчетливее понимаю, что именно в этот момент высказываться не надо. Поскольку высказывание потонет в общем гуле – а этого бы не хотелось. Не потому что ценю свои слова (хотя и это – да), а потому что тема уж больно, как это ни парадоксально, личная для того, чтобы.

Некоторое время назад у меня была возможность периодически общаться с десятилетним человеком. От которого я узнавал различные новые для меня вещи: в частности, меня несколько огорошил тот факт, что нарождающееся поколение, возможно, не будет испытывать того пиетета перед словами «маршал Жуков», которое, как мне кажется, испытывают все, кто родился примерно в одно время со мной. То есть многие, может быть, и не испытывают, или испытывают, но ограниченно, догадываясь о том, что железная рука Маршала Победы часто бывала, мягко говоря, слишком железной… (Кстати, беспощадная народная молва присвоила клыковскому памятнику Жукову на Манежной площади кличку «Нормалек» – именно за счет жеста рукой). Некоторые, может быть, даже полностью отрицают вообще все – но это как с концертом Чайковского в исполнении Ойстраха: либо эталон, либо нет, но, в любом случае, – точка отсчета. И надо быть Третьяковым, чтобы создать принципиально новое прочтение. А Третьяковых у нас пока что тоже не много.

Так вот, я даже где-то рад, что у меня пока нет ребенка, которому надо будет рассказывать что-то про войну. Вот даже, смотрите, когда мы говорим про войну – мы же точно знаем, о чем речь. Мы имеем в виду именно эту, конкретную, Великую отечественную войну. Хотя с тех пор было уже много войн. Я, вот, в армии не служил, но знаком с людьми, которые… И которые даже… Может быть, я не с теми знаком, но они никогда не говорят «Я воевал». Даже когда они говорят друг с другом, ограничиваются омонимами вроде «поучаствовал». «Воевал» – удел тех, кого уже почти нет и скоро совсем не останется. Хотя я, конечно, могу быть не прав – уже не говоря о том, что точно знаю: все солдаты одинаковые…

Снова получилось очень много слов. Лишних. Хотя на самом деле я просто хотел рассказать… Вернее, не рассказать даже, а обозначить как-то… Короче говоря, лично я очень много узнал о войне из песен Высоцкого. У меня, когда я был маленький, был магнитофон, на котором я, когда болел, слушал родительские кассеты. Не уверен, что все, что я там слушал, было политически легально – но родители были не против. В частности, именно тогда я очень много слушал Высоцкого. Блатные песни, кстати, тоже. И много песен – о войне. И так получилось, что, наряду с первой книжкой, которую я прочитал сам (до этого читать ненавидел), «Твои защитники», песни Высоцкого как-то мне дали понять, что там было такое…

Высоцкий родился так, что не мог принимать участия в той войне – и все же после концертов к нему подходили фронтовики, пытаясь выяснить, не воевал ли он в соседней с ними части. А сам Высоцкий очень трогательно относился к людям, старшим по возрасту – может, чувствовал, что самому быть стариком не придется… Кстати, насчет стариков. Когда ты маленький, всегда ведь кажется, что все остальные люди намного старше тебя. И мне так казалось. Но у меня когда-то был сосед, Владимир Иванович. Он был танкист, воевал и, как сейчас помню, я держал в руках его медаль «За отвагу». Мне он тогда почему-то совсем не казался старым – хотя, по всему, должен был бы…

Ну, вот. А из всех песен Высоцкого о войне почему-то до сих пор сильнее всего в память врезалась «Песня о погибшем друге». Даже не знаю, почему. Вроде бы, она даже не самая сильная из его военных песен. Как он сам говорит «песня о летчике… Вернее, о погибшем друге того человека, который поет эту песню… В спектакле «Звезды для лейтенанта». Между прочим, уже много позже того, как я узнал эту песню (но раньше того, как появился интернет), я дал себе труд выяснить, что это был за летчик. Оказалось, песня поется от имени дважды Героя Советского союза Николая Скоморохова. О его погибшем друге – Николае Горбунове.

В воздушной битве над Кубанью участвовала, в том числе, известная немецкая воздушная дивизия «Удэт». Все летчики были кавалерами бриллиантовых крестов, лично награжденные Гитлером – реальные такие асы. (Так я написал сначала, но потом Андрей Ламтюгов в ЖЖ меня поправил – «за всю войну в люфтваффе крест с бриллиантами получили всего то ли 11, то ли 12 человек». Тем не менее, воевать «Удэт», судя по всему, умели.) И, вот, двое этих орлов в одном из боев сбили друга Скороходова – Горбунова. Близкого друга. После этого Скороходов начал вылетать на индивидуальную охоту – он запомнил бортовые номера тех летчиков. В результате нашел и сбил обоих. В одном бою. А сам Скороходов прошел всю войну, выжил, стал генерал-полковником.

Есть ряд мыслей, связанных с этой песней, которые возникли у меня еще тогда, когда я ее слушал впервые. Но осознал и понял я эти мысли много позже. И озвучивать их ни к чему. Тем не менее, несмотря на то, что, как мне кажется, Высоцкий не должен быть мне слишком близок – в его стихах (а я, кстати, уверен, что это именно стихи, а не «тексты») существует ряд настолько понятных мне формулировок, что даже удивительно. Понятных и в личном смысле, и в более общем. В этой песне, например, есть строчка, применимая ко всей жизни в целом: «Жжет нас память и мучает совесть, у кого… у кого она есть». Особенно, если учитывать контекст.

Как-то лучше хотел про все это рассказать, но почему-то не получилось опять.

Владимир Высоцкий. «Песня о погибшем друге».

В октябре 2009 сыграли с Верой Васильевной Часовенной концерт. Для меня это было почти невероятное событие. Есть люди, с которыми нельзя просто так ничего. С ними даже разговаривать просто так нельзя. Причем это могут быть самые разные люди. В какой-то момент, очень давно, я это почувствовал, встретив на лестнице в Мерзляковском училище Глезарову. Потом пообщался с Юрием Лоевским. Веру Васильевну знал, и очень близко, давно. На определенном этапе понял, что и она принадлежит к этим людям. Однажды понял, что мой отец – из них же. Потом Гергиев, с которым, кстати, никогда не общался неформально… Набралось, в общем.

Когда такие люди с тобой разговаривают – ты не можешь понять, что происходит. Почему ты можешь говорить с ними. И даже как-то взаимодействовать. Иногда – когда окончательно осмелеешь – даже дискутировать. Играть – это вообще из области фантастики. Я, например, считал, что моя жизнь удалась, потому что я играл вместе с Лоевским. Причем не в оркестре, а в квартете виолончелей. К сожалению как-то так получилось, что записи нет. На меня не похоже – это был концерт памяти папы – но, видимо, действительно нет. Мне теперь очень жаль. Так вот, я считал, что все в порядке – но Лоевский, все-таки, виолончелист, и какая-то возможность была. С Часовенной не было никакой возможности… То есть мы с ней играли и до этого – она играла со мной концерт детей артистов Большого театра когда-то и все конкурсы в том же театре – но это не совсем то.

А потом, во многом благодаря Ларисе Викторовне Полторацкой, получилось так, что у нас с ВВЧ возник реальный шанс посотрудничать на равных. Хотя такие вещи на равных не получаются. Все равно ты знаешь, с кем ты работаешь…

Но концерт состоялся. И даже его получилось записать. Для меня это важно, потому что, по идее, мы с ВВЧ хотим записать в студии и переложенные Полторацким «Песни странствующего подмастерья» Малера, и его виолончельную сонату – но кто ж знает, получится ли. Сегодня Миша «-Бу-» Пучков, звукорежиссер, с которым я уже несколько раз работал на живых концертах и с которым собираюсь работать дальше, прислал окончательную запись с того концерта. Какое-то время назад я выложил запись Малера – просто потому что не мог не выложить. Полторацкий сделал отличное переложение, его играл Гаврыш, насколько я знаю, но записи нет. А такие вещи надо, чтоб звучали, мне кажется.

Первую Сонату Брамса осенью не стал выкладывать. А сегодня послушал и подумал, что все-таки можно, наверное. Понятно, что Лоевский с Часовенной эту сонату играли совершенно иначе… К сожалению, некуда сослаться, но, например, Варя Турова, если этот пост увидит, не даст соврать. Но, в общем, мне кажется, эту запись тоже можно показывать.

В общем, я это все к чему… К тому, что удается иногда поиграть и поразговаривать с с людьми, с которыми потом гордишься, что хотя бы разговаривал. И к тому, что из записи в любом зале, даже в комнате, как в «Мастерской», можно, в общем, сделать что-то приличное, если уметь.

Я б еще тут пару слов приписал, но не буду. Кто надо – те знают, что я хотел сказать.

Малер-Полторацкий. Песни странствующего подмастерья для виолончели и фортепиано.

1. Wenn mein Schatz Hochzeit macht
2. Ging heut morgen uebers Feld
3. Ich hab’ ein gluehend Messer
4. Die zwei blauen Augen von meinem Schatz

Брамс. Соната для виолончели и фортепиано №1 op.38.

1 часть. 2 часть. 3 часть

У меня когда-то был очень хороший учитель английского языка. Его звали Сергей Лойко. Сейчас он, кажется, работает на The Los Angeles Times и вообще на всех, кто платит… Он не раз бывал в Чечне, когда там было жарко, был в Ираке во время войны и ракетных ударов… Сделал оттуда кучу репортажей – и, в общем, по-моему, вполне счастлив. Мы с ним, кажется, немного похожи – оба не доиграли в детстве в войну, похоже. Другое дело, что я виртуально воюю в Карканде для собственного удовольствия, а он по работе ездит в горячие точки. И до сих пор жив, что меня, честно говоря, очень радует.

Потому что, положа руку на сердце, я считаю, что он занимается не своим делом. Я думаю, его дело – преподавать детям в школе, что он и делал когда-то, и очень талантливо. Я не знаю, что бы он делал сейчас, будь он педагогом… Но, во всяком случае, когда я у него учился, он меня познакомил с кучей всяких вещей, которые тогда, благодаря ему, мне казались само собой разумеющимся. А сегодня я понимаю, что он сформировал меня и моих одногруппников по английскому языку. Звездные войны, Инспектор Гэджет, Юлисиз, Индиана Джонс, Саймон и Гарфанкел, Боб Дилан… Еще куча людей и героев, с которыми он нас познакомил, когда мы были в школе, и на знакомство с которыми у других из нас, кто не был знаком с Лойко, ушли годы… Это я еще не все назвал. Для нас все это было как-то нормально, и только не так давно я понял, что тогда, в конце восьмидесятых, это все было полузапрещено, полуандеграунд… Какие-то из этих вещей мне не близки. Какие-то я помню до сих пор. В частности, если б не Лойко, я бы, наверное, долго не был в курсе, кто такие Саймон и Гарфанкел, и не знал бы об их концерте в Центральном парке…

И, кстати, Лойко был первым, кто обратил наше внимание на смысл песни Yesterday. Не знаю, имел ли он на это право, но очень хорошо помню, как мальчики и девочки, затихнув, смотрели на него, сидящего в классе с гитарой (девчонки, конечно, не могли быть не влюблены в него тогда, а мальчики видели мужчину, который знает больше них и впитывали), говорящего «So, boys and girls, love is something that takes all the best and all the worst out of you so you should never treat love as a game…» На уроках он всегда с нами говорил только по-английски, и мы учились понимать. Сейчас я думаю, что мы учились понимать не только язык, но и какие-то мысли. Хотя ему тогда, кажется, было не больше, а то и меньше, чем мне сейчас…

Одна из песен, которые мы пели на уроках и которую он заставлял нас разбирать по словам – вернее, по смыслам – была The Boxer Саймона и Гарфанкела. Я сегодня беседовал с одним человеком, очень хорошим, но очень заплутавшим, и внутри запели они. Не скажу, что эту песню я помню всегда – но это одна из вещей, в связи с которыми я вспоминаю Боба Дилана с его словами к Джону Леннону: «Слушай текст». Там. кстати, был куплет, который в школе Лойко нам не дал. Позже, услышав оригинал, я об этом узнал. И удивился – стоило ли скрывать. Потом подумал, что стоило. Сейчас, будь я педагогом, я бы тоже его не дал. Песня хорошая, и этот куплет говорит многое о характере героя – по себе знаю. Но это те вещи, которые каждый (или через одного?) потом открывает в себе и для себя сам. Тем мальчикам и девочкам, которыми мы были тогда, не нужно было знать про «But I get no offers, Just a come-on from the whores on Seventh Avenue…» Да и что такое Седьмое авеню я узнал чуть позже.

И уж тем более не надо было знать, что бывают такие ситуации в жизни, когда «I do declare, there were times when I was so lonesome I took some comfort there…» Это бывает, это не страшно. Но не страшно для человека, который раньше этого куплета услышал другой:

«In the clearing stands a boxer
And a fighter’s by his trade.
And he carries the reminders
Of every glove that layed him down
Or cut him ’till he cried out
In his anger and his shame…
«I am leaving, I am leaving…»
But the fighter still remains…»

Многие надо мной смеются, да я и сам понимаю, что «спецназовец» из меня тот еще. Но дело тут не в навыках и не в психологии даже. Здесь речь о том, что, действительно, все бывает в жизни. И даже бывают вещи, которые ты и вообразить был не в состоянии. Но они происходят – и когда это случается, не так важно, как ты реагируешь на них. Важно, как ты выходишь из состояния реакции. Вышел более сильным, но «чуть менее живым» (С) – молодец. Все равно главное в тебе – осталось, наверняка. Стал крушить все вокруг и махать кулаками после драки – зря.

К сожалению, это те вещи, которые ни объяснить, ни передать никак нельзя. Те, кто смог это пережить и переплавить в опыт и снисходительное отношение к жизни, смотрят с надеждой на тех, кому это лишь предстоит. Очень легко испугаться, слить и напортачить всякой ерунды. О которой потом будешь жалеть. Сложнее – оставаться боксером, бойцом – и, да, если хотите, бойцом спецназа. Это требует умения полностью отвечать за себя, как минимум. Зато потом это дает и моральную, и реальную возможность и право отвечать за других людей. Справился с собой – сумеешь и другим помочь и направить их туда, куда надо. Как-то так.

Кстати, и музыка, мне кажется, нужна для этого. Не вымещать на ком-то свои комплексы, а нести на себе свой опыт и дарить свои решения для тех проблем, которые… Ну, которые у кого-то есть, может…

Мы в забавное время живем. Я, собственно, сам не раз уже говорил, что много чего поменялось всего за 15 лет, но буквально на днях страшно удивился, обнаружив сообщество bolshoi_live, в котором с завидной регулярностью, как выяснилось, выкладываются записи оперных спектаклей Большого театра. (Хотя, помнится, есть у меня запись с концерта Гутман из Рахманиновского зала – 92 год, что ли…) Весьма, надо сказать, поучительно. То есть, вроде, играешь обычный спектакль, он проходит, а потом выясняется, что это уже на века осталось. В частности, там есть все «Китежи» от октябрьской премьеры. Есть «Дети Розенталя» (премьера и последний спектакль – оперу сняли из репертуара, насколько я знаю).

И есть, скажем, предпоследняя «Тоска» моя от 20 мая. Не сказать, чтоб именно это было эталонное исполнение, которое я хотел бы оставить для потомков, но уже что написано пером… Так что – квартет виолончелей и ария Каварадосси (Каварадосси – Майсурадзе, оркестр Большого театра, дир. В. Андропов, виолончели – Лифановский, Якеменко, Сергеева, Мариновская). При желании можно послушать, как то же самое играл Лузанов. Правда, он это в студии делал. Но кто вам (нам?) считает…